Алексей (имя изменено в целях безопасности) жил в областном городе и работал на складе комплектовщиком. В 2020—2022 годах одновременно ходил на курсы тестировщика и на польский язык, хотел получить карту поляка. Мужчина присоединился к протестам и активно высказывал свое мнение об общественно-политических событиях в интернет-комментариях. Алексея задержали в 2022 году, после чего избивали и угрожали изнасиловать жену. Через год политзаключенного осудили по диффамационным статьям на три года колонии. Алексей рассказал «Вясне» о задержании с избиением и угрозах его семье, о неожиданной помощи следовательницы, а также о попытке вербовки КГБ как условии помилования.
«Ходили маршем к СИЗО, где я позже сам оказался»
Перед протестными событиями 2020 года Алексей, как и многие беларусы, имел обычную жизнь: работал на складе комплектовщиком и одновременно ходил на курсы польского языка и тестировщика, чтобы устроиться в IT и переехать в Польшу. Как рассказывает собеседник, на тот момент у него подрос сын, и Алексей хотел изменить свою жизнь в лучшую сторону.
В 2020 году, в первые три самых жарких дня протестов, Алексей на акции не выходил, но следил за новостями через интернет.
«Тогда же повсюду обрубили интернет. Перед этим я успел скачать несколько прокси-серверов и дома смотрел новости, что происходит в Минске.
Еще когда задержали Виктора Бабарико, я поехал в центр города в надежде, что люди выйдут на протесты, обошел все места, но нигде никого не было. Я тогда на это обиделся. Вашего кандидата посадили в тюрьму, а якобы ничего не случилось. Поэтому в первых днях протестов я не участвовал. Когда уже перестали массово избивать людей на улицах, мы с семьей собирались на протесты в центре города. Также ходили маршем к СИЗО, где я позже сам оказался. Но в целом в нашем городе не было какого-то сильного движения».
«Не ожидал, что за комментарий меня будут задерживать, как какого-то мафиози»
Алексея задержали в апреле 2022 года. В тот день Алексей, в свой выходной, вместе с женой был дома и собирался забирать сына из детского сада.
«Кто-то начал звонить в домофон. Когда мы никого не ждем, то обычно не поднимаем. Позже начали звонить уже в дверь квартиры. Какой-то мужчина представился участковым. Сказал, что опрашивает соседей, так как в соседнем доме у девочки украли велосипед. Я открыл дверь и слышу на лестнице грохот. Смотрю, а на меня бежит толпа из 7−10 силовиков в бронежилетах, касках и светят фонариками в глаза. Захватывали, как какого-нибудь Усаму бен Ладена. Я не ожидал, что за комментарий меня будут задерживать, как какого-то мафиози. Я сразу встал к стене, потому что знал, что они садисты и ударить по лицу им доставляет особое наслаждение».
«Теперь вернемся домой и анально изнасилуем твою жену»
Алексея сразу скрутили и положили на пол. Он назвал задержание «цирком», за что силовики дополнительно избили его по почкам. Телефон жены Алексея проверили на месте, но женщину задерживать не стали.
Как рассказывает собеседник, силовики бросили его в бус, на пол между сиденьями, а на спину поставили ноги.
«У меня попросили пароль от телефона. Я сказал, что не дам. За это на меня сразу посыпались удары. По почкам хорошо надавали. После почки болели еще в течение года. Тягали за бороду и кричали: „Сейчас оторву тебе бороду. Если ты такой герой, теперь вернемся к тебе домой и анально изнасилуем твою жену. Тогда посмотрим, разблокируешь ли телефон“. Они специально выбирали места, куда бить, чтобы не оставалось следов. От наручников, которые очень сильно затянули, остались следы. Шесть месяцев после болели руки.
Обзывали меня натовцем. Я им говорил, что писал антивоенные комментарии. Силовики говорили, что на всех нас не нужно так много тратить времени: „Вы фашисты. Надо вообще взрывать ваши дома вместе с вашими семьями, выводить на улицу и расстреливать“. Короче, там такой страшный поток сознания был». Эти все угрозы говорил некий молодой практикант, младший лейтенант ГУБОПиК. Также говорил, что, если мы против президента, то нас всех семьями надо высылать на лагерные работы ради блага родины".
Весь день Алексея возили по разным силовым учреждениям, а вечером поместили в ИВС, где мужчина провел трое суток.
«Интересно, что сначала мне выдали постельное белье. Скоро силовики возвращаются и говорят: „Возвращай назад, потому что мы не посмотрели, по какой ты статье задержан“. Ночью каждые три часа меня будили на проверку. Надевали наручники, выводили в коридор на растяжку и спрашивали имя и фамилию. Сосед по камере поделился со мной своим пальто. Пришли сотрудники и сказали, что если он еще раз поделится, то постельное белье заберут и у соседа. Так я дальше уже спал прямо на железных нарах».
Следовательница назначила вместо СИЗО домашний арест
После суток в ИВС Алексея увезли в Следственный комитет избирать меру пресечения. Как рассказывает собеседник, ему посчастливилось и следовательница назначила ему до суда домашний арест вместо СИЗО.
«Я там разыграл драму, расплакался в кабинете, говорил, что дома ждет сын. А следовательницей была женщина лет 50. Я с 10.00 до 19.00 ждал в кабинете, пока она ездила в прокуратуру что-то выяснять. В итоге она вернулась и сказала, что меня отпускают домой. Это, конечно, было странно. Как я позже узнал, только двоих человек с такими статьями отправляли под домашний арест: какую-то многодетную мать и меня».
Следовательница убрала из обвинения Алексея «разжигание вражды» (ст. 130 УК). Но позже в его деле начали меняться следователи — и эту статью снова вернули.
«За полгода сменилось пять следователей, пока я был на домашнем аресте. Кроме возвращения статьи 130, мне усилили „клевету на президента“ — первую часть статьи заменили на вторую. Прокурор сказал, что с такими статьями никакого домашнего ареста, и мол, надо меня отправить в СИЗО.
На домашнем аресте ко мне ночью постоянно приезжали милиционеры. Часа в три ночи любили приехать. Мне разрешалось ездить на работу днем, но только в черте города. В нерабочее время я мог выходить не дальше 200 метров от дома».
Алексей заранее отметил день рождения сына и в начале ноября 2023 года его поместили в СИЗО, где он провел до суда еще полгода.
«На работе вдруг позвонили, что нужно выйти расписаться в каком-то документе. Но я уже знал, что меня задержат, и неделю ходил на работу с собранным рюкзаком».
«Назвал силовиков цепными псами режима и охранниками Дроздов»
В течение 2020−2022 годов Алексей оставил довольно много интернет-комментариев на политическую и антивоенную тематику. По этому поводу ему дважды назначали лингвистическую экспертизу. За то, что мужчина назвал Лукашенко «упырем», его обвинили в «оскорблении Лукашенко» (ст. 368 УК). Хотя за «фашиста» так ничего и не предъявили, говорит собеседник.
Как позже Алексею рассказывали сотрудники ГУБОПиК, его нашли по антивоенным комментариям.
«Они нашли эти комментарии, которые я писал после начала войны. Копнули глубже, а там неисчерпаемый источник. „Клевету в отношении Лукашенко“ (ст. 367 УК) мне дали за то, что написал комментарий о военных парадах и массовых мероприятиях во время пандемии COVID-19. Тогда я написал, что Лукашенко „массовый убийца“. Мне дали вторую часть этой статьи, так как якобы я обвинил его в тяжком преступлении. Беларусских силовиков я назвал „цепными псами режима“ и „охранниками Дроздов“. За это меня обвинили в „разжигании вражды“ (ст. 130 УК). Они посчитали, что я назвал силовиков собаками, и из-за этого разжег ненависть к сотрудникам милиции».
К тому же Алексей назвал российских солдат на территории Украины «фашистскими захватчиками», что также стало поводом для обвинения по ст. 130 УК.
«Доказательства в суде уровня: „Вы врете. Мы все знаем, как было на самом деле“»
В результате в феврале 2023 года Алексея осудили по ч. 2 ст. 367, ст. 368 и ст. 130 Уголовного кодекса на три года колонии общего режима. Прокурор по фамилии Остапенко просил назначить политзаключенному четыре года заключения.
«Я выбрал тактику полного признания вины. Играл роль идиота, якобы интернетами пользоваться не умею, сдуру туда залез и на эмоциях написал комментарии. На суде у меня спрашивали, кого я имел в виду, когда писал „усатый фюрер“. Я, конечно, сказал, что имел в виду Адольфа Гитлера». А мне сказали, что, мол, не надо врать, все знают, кого я имел в виду. То есть доказательства были такого уровня: «Вы врете. Мы все знаем, как было на самом деле». Мою адвокатку на тот момент лишили лицензии за то, что помогала политзаключенным, и мне дали государственную защитницу. Она вообще никак себя не проявляла и даже апелляцию написала с ошибками".
В конце суда прокурор стал зачитывать не только те интернет-комментарии, которые брали на лингвистическую экспертизу, а вообще все, что оставлял Алексей.
«Как говорили во время процесса, несмотря на то, что со стороны лингвистической комиссии отсутствует подтверждение оскорбительности комментариев, по внутреннему убеждению суда мои комментарии будут считаться все равно оскорбительными.
Прокурор зачитывал комментарии, некоторые из которых были довольно смешными, и смотрел на мою реакцию, буду ли смеяться. Например, был такой: „Если есть упоминание про ел*у, пе*дак и рот, можешь смело быть уверен: пишет русский патриот“. Суд проходил в закрытом режиме, поэтому смеяться было некому».
Через некоторое время после оглашения приговора, когда Алексей еще находился в СИЗО, в его телефоне нашли фотографию. На ней мужчина вместе с сыном на фоне танка — памятника освободителям от немецко-фашистских захватчиков — шутливо показывают в камеру языки. За этот снимок Алексея хотели дополнительно обвинить в «реабилитации нацизма», но в ходе дальнейшего разбирательства это обвинение сняли, рассказывает собеседник.
«Начальник говорит, что они все равно найдут, до чего доколупаться»
После прибытия в колонию всем политическим сразу дают одно или два нарушения, говорит Алексей. Политзаключенных вызывают к начальнику карантина, он говорит: «Вы сами все хорошо понимаете» и предлагает оформить нарушение, что заключенный якобы не поздоровался с сотрудником колонии. В случае несогласия начальник грозит залезть в сумку и найти там несовпадение описи вещей с вещами в сумке узника. Это очередное распространенное нарушение, которое обычно выписывают политзаключенным.
«Начальник говорит, что они все равно найдут, до чего доколупаться, и будет только хуже, еще и в ШИЗО поеду. Правда, за те 17 месяцев, которые я провел в колонии, мне посчастливилось не попасть в ШИЗО».
Первое нарушение Алексею дали за то, что «не поздоровался». Второе — за то, что «самовольно покинул место работы», хотя политзаключенный фактически находился на своем месте работы, говорит собеседник.
«Тогда было очень холодно, и в цех много людей приходило погреться. А сотрудникам это не нравилось, они заходили в цех и всех выгоняли на улицу. Они ошибочно записали мою фамилию, хотя я как раз работал в том же цеху».
«Иногда приходилось выбирать — либо ты сегодня пойдешь в туалет „по-большому“, либо поешь»: о нехватке свободного времени в колонии
Третье нарушение Алексею дали за несовпадение вещей в сумке с описью. Как говорит собеседник, пришли его выписывать целенаправленно и не только Алексею, предварительно записав в список ряд фамилий политических. За то, что узники иногда собирались на промзоне и вместе играли, угадывая слова.
«Но это невозможно, чтобы вещи совпадали в сумке. Например, у тебя есть 15 свободных минут, ты забежал в комнату взять пару конфет или яблоко. И ты сразу должен вписать это в опись вещей и изменить количество конфет — минус одна конфета. Это невозможно отследить, так как нет свободного времени.
У нас в общей сложности было свободных где-то три часа, распределенные по всему дню — здесь 15 минут, там 20. Иногда даже приходилось выбирать — либо ты сегодня пойдешь в туалет „по-большому“, либо ты сегодня поешь. Я думал: „по-большому“ я ходил вчера, значит сегодня я могу успеть поесть. После трех нарушений меня записали в злостные нарушители».
Несмотря на то, что Алексей не попадал в ШИЗО, он, как и все другие политзаключенные, постоянно подвергался давлению и находился под пристальным вниманием администрации колонии.
«Например, стоят где-то на промзоне две компании. Одни с белыми бирками, другие — политические — с желтыми. И идут сотрудники. Конечно же, они сразу подойдут к политическим и кого-то могут сразу забрать. Тот же момент, когда зимой заключенные греются возле батареи. Подойдут сотрудники и обязательно заберут кого-то с желтой биркой.
К тому же как можно не чувствовать давления, если тебе там буквально все запрещено. Ты не можешь учиться. В определенное время у узников стали забирать словари и запретили изучать иностранные языки. Учитывая, что иностранные языки там изучали 95% политических, то, ясно, что эти репрессии были направлены именно против нас».
Алексей работал в столярном цеху, где изготавливали большие ящики для ракет. По мнению заключенных, эти ящики экспортировали в Россию. Периодически узников в единственный выходной день — воскресенье — сгоняли выносить строительный мусор в корпус, который был на ремонте. Чаще всего на эти работы водили политзаключенных с десятым профучетом, рассказывает Алексей.
«Даже если так случалось, что воскресенье было свободным от работы, то в этот день в этот день ставили какое-то обязательное мероприятие: просмотр старого черно-белого фильма, беларусских новостей, прослушивание лекций. Просто так посидеть почитать или написать письмо ты в свой выходной не мог».
«Сотрудники КГБ предлагали „загладить вину перед родиной“»
Перед помилованием в колонию приезжали представители прокуратуры и вызвали политических на беседы.
«В разговорах они заходят издалека. Спрашивают, какие здесь условия и не имеем ли мы каких-либо жалоб на условия работы и так далее. Дежурные разговоры. Впоследствии они склоняли писать на помилование. Преимущественно предлагали тем, кому оставалось сидеть несколько месяцев или тем, у кого „легкие“ статьи. На момент освобождения мне оставалось сидеть еще семь месяцев».
Вскоре после прокуроров к узникам на беседы приходили сотрудники КГБ. Они предлагали «загладить вину перед родиной».
«Я им отвечал, что, конечно, хочу искупить. Что буду растить сына, платить налоги и работать. Но они хотели какого-то действительного раскаяния и помощи государству, то есть намекали на сотрудничество. Если они попросят, кому-то позвонить, что-то передать и так далее. И угрожали, что если не буду сотрудничать, то меня не отпустят по помилованию или срок может продлиться. В результате от сотрудничества я отказался».
Освобождение для Алексея было неожиданным. Однажды утром его без предупреждения выдернули из промзоны и сказали собираться, так как через пять минут нужно было прибыть на КПП.
«Другие заключенные сразу подбежали, чтобы отдать им мои вещи: „Мне отдай кепку, мне рабочую одежду, мне сапоги“. Я оставил другим почти все, даже термобелье. Забрал какой-то минимум. Но так делали не все. Некоторые забирали с собой даже еду. Заключенные до последнего не верили, что их освобождают. Кто-то думал, что везут на новый этап».
Сразу после освобождения Алексею запретили выезд из страны, но после выборов в январе 2025 года запрет сняли, говорит собеседник.
«Я понимал, что с моим политическим опытом оставаться в Беларуси опасно. В случае чего, им даже доказывать ничего не надо. Я в „списке экстремистов“. Они просто могут прийти ко мне и что угодно на меня написать. Угрозы КГБ я тоже хорошо помню. К тому же с моими статьями найти работу трудно в Беларуси».
В результате Алексей уехал из Беларуси и сейчас адаптируется в одной из стран ЕС.