На суде во время последнего слова Ирина спросила: «А если я пожму руку человеку, находящемуся в списках экстремистов, угощу его конфетой, будет ли это считаться содействием экстремизму? Где грань?» Но вместо ответа на свой вопрос получила три года колонии. Девушка оказалась в числе беларусов, осужденных за посылки политзаключенным. За продукты и косметику, которые она покупала и отправляла за свои деньги. Примерно за год до приговора Ира была уверена, что «уголовка» за подобное невозможна, и даже шутила: «Если начнут приходить из-за посылок, можно считать, дно пробито». А потом в дверь постучали из КГБ. «Зеркало» записало историю человека, который оказался за решеткой только за то, что помогал другим.
В целях безопасности имя героини изменено.
Зимой 2025-го Ирина раз и навсегда осознала: в этой жизни может быть все что угодно. В тот день она вместе с Виктором Бабарико и другими экс-политзаключенными, которых освободили 13 декабря и вывезли в Украину, пряталась в Чернигове в бомбоубежище.
— Я сидела рядом с Виктором Бабарико в Украине, где идет война, — говорит она с интонацией, словно до сих пор не верит, что подобное возможно. — Рассказывала ему, как один из близких мне людей хотел записаться в его инициативную группу, но не вышло. Пошутили: может, это и хорошо.
Третий месяц девушка в Польше, ждет документы, чтобы получить доступ к рынку труда и начать новый этап. Стартует она примерно из той же точки, где ее застало лето 2020-го: Ира тогда жила в Варшаве и работала бариста.
— Когда протесты потихоньку сошли на нет, я продолжала читать новости. В них постоянно приходили известия об арестах. А потом на митинге задержали знакомого моей семьи. «Уголовка». Родные мне написали… у всех шок, — вспоминает она. — А дальше случилось так, что меня уволили. Был выбор: либо тут искать новое место, либо ехать в Беларусь. Решила, пока в нашей стране происходят такие исторические события, наверное, здесь я нужнее, чем в Варшаве, поэтому вернулась. Жила у родителей. Думала, как можно поддержать нашего знакомого, и стала ему периодически писать.
А потом я начала искать работу и переехала в Минск. Это было лето 2021-го. Сначала устроилась диспетчером в одну фирму, но там все обстояло очень плохо в плане зарплаты. Плюс я тратила много нервов: переживала из-за того, как работает склад, как водители с тобой разговаривают. Через месяц поняла, за 800−1000 рублей не готова терпеть грубость и весь этот стресс, и ушла. Устроилась логистом в польскую транспортную компанию. Условия мне нравились: удаленка, контакт с диспетчерами, а не с водителями. Получала… Стандартно шло 600 евро, а дальше все зависело от суммы договоров, пробега. В среднем у меня выходило 700 евро, в хороший сезон — до тысячи.
В Минске через Tinder познакомилась с парнем. В моей анкете было написано, что я не ищу отношений, просто в городе новая, вдруг кто-то хочет погулять и показать мне столицу. В его профиле значилось, что у него есть девушка и она в тюрьме. А еще — что он помогает политзаключенным. Максим (имя изменено. — Прим. ред.) мне написал, я ответила.
В тот момент я уже слала письма не только знакомому [за решетку], но и случайным политзаключенным. С праздниками поздравляла, о себе что-то рассказывала, но ответов не получала. Понимала, это какое-то гиблое дело, мои конверты не отдают адресатам. Стала замечать, что Максиму, который отправлял посылки в СИЗО, периодически приходили благодарности. Было ясно — еда и гигиена доходят. Думала, как еще могу поддержать людей? И присоединилась к Максиму. Почему для меня это было важно? Потому что на их месте могла быть я, просто мне повезло больше.
С Максимом у нас не было разделения: ты отвечаешь за то, а я за это. Просто, условно, я получала зарплату, мы шли в магазин и брали продукты, косметику или еще что-нибудь. Иногда он приходил ко мне уже с какими-то покупками. За какие деньги он это приобретал, вопрос к нему. Я тратила только свои деньги. Вечерами, когда было время, мы все расфасовывали, потом он шел и отправлял это от своего имени.
Алгоритма, кому именно слать, у нас не было. Только список вели, чтобы не повторяться. Ну и, конечно, если видели, что, например, парень — сирота, понимали: нужно обязательно что-то передать.
«Когда ходила в магазин, себе покупала какие-нибудь пельмени. Мне как будто больше ничего и не требовалось»
— Когда началась война, Максим решил, что не хочет находиться в Минске, и улетел в Грузию. Оставшись одна, подумала: я же могу и сама этим заниматься, и с февраля в одиночку продолжила отправлять посылки.
Слала, периодически получала конверты с благодарностями и понимала: все доходит. Как-то одна девушка ответила с таким посылом: «Даже друзья ничего не прислали, а вы, незнакомый человек, не забыли». Помню, мужчина написал: «Спасибо за посылку от меня и людей, сидящих со мной в камере. Я ее отдал тем, у кого ничего не было». Такие моменты были одной из важных целей того, что я делала.
Случалось и неожиданное. Как-то приехала к родителям, работаю, звонок в дверь. Мама говорит: «Ира, тут к тебе пришли». Выхожу на улицу (у нас частный дом), а там стоят две женщины. Одна из них спрашивает: «Вы отправляли посылку такому-то? Это мой муж. Зачем вы это сделали?» Объясняю: «Просто поддержать человека, вообще никакого подтекста». Она: «Ладно, а то он мне рассказал, что пришла посылка от вас и он не знает, кто это. Я уже подумала, может, любовница. И нашла вас». Я такая: «Нет, извините». Она: «Ну хорошо, спасибо, но больше не отправляйте, он уезжает на этап». И они ушли.
Какую часть зарплаты отдавала в месяц на посылки, не знаю. В Минске я снимала комнату, понятно, что в приоритете было заплатить за жилье. Когда ходила в магазин, себе покупала какие-нибудь пельмени. Мне как будто больше ничего и не требовалось. И почти все остальные деньги шли на помощь. Знаете, мне словно 2020 год нанес какую-то травму. Я не могла, например, пойти и потратиться на себя, не хотелось. С началом войны многие знакомые уехали в Польшу, какие-то заведения закрывались, и меня как будто депрессия накрыла. Ничего особо не хотелось. В отправке посылок нашла какую-то свою нишу и продолжала. Пыталась заполнить свободное время, да и деньги некуда было девать (смеется)… В Беларуси носила кольцо с контурами нашей страны. Там было выгравировано «Нечего терять». Накопления не были для меня чем-то важным. Позже, когда следователь пришел описывать мое имущество, оказалось, описывать и нечего.
Летом 2022-го купила билет в один конец в Грузию. Думала, потусуюсь там две недели, но осталась до осени. Когда стало холодать, вернулась и продолжила отправлять посылки, но делала это реже. Хотя у меня стояли коробки с косметикой, гигиеной. Позже мне родные ее в тюрьму передавали.
«В КГБ интересовались: „Вы являетесь сторонницей перемен?“ Ответила: „Да“»
В начале 2024-го читала в новостях, что проходят задержания людей, которые получали какую-то помощь через INeedHelpBY. [Видела], что их вызывают на допросы. В этот момент мне написал Максим: «Ира, я бы на твоем месте прямо сейчас уехал из страны». Говорю: «Меня это не касается, даже если вызовут, ничего пришить не смогут. Все посылки я отправляла за свои деньги». В общем, думала, меня это никак не коснется.
А потом как-то, когда была у родителей, проснулась, успела в душ сходить, позавтракать, и тут мама кричит: «Ира, глянь в окно». Смотрю, а там бусики черные. Это были сотрудники КГБ. Пришли, забрали телефон, сказали: «Собирайтесь на беседу». Мы поехали, но часть из них осталась проводить обыск.
Из дома меня забирали в качестве свидетеля по делу INeedHelpBY. По дороге сотрудник спросил: «Как думаешь, почему мы тебя задержали?» Отвечаю: «Не знаю». Он: «Подумай хорошенько». А у кагэбэшников всегда такая тактика, типа скажите все сами, потому что мы и так знаем или выясним. Удивляюсь: «За посылки, что ли?» Он: «А откуда деньги?» Из-за того, что я была оформлена в польской фирме, в Беларуси считалась тунеядцем. Предложила предоставить договор. Уточнила, что на момент задержания он просрочен, но показать его могла. Он говорит: «Ладно, поедем в КГБ, разберемся».
Уже там узнала, что вопросы ко мне из-за того, что с лета 2022-го по осень 2023-го отправила около ста посылок политзаключенным. Сотрудник спросил, где я брала информацию о людях, которым отправляла посылки. Сказала: с сайта Dissidentby (29 ноября 2023-го его признали экстремистским формированием. — Прим. ред.). И за это меня закрыли за «содействие экстремизму» (ст. 361−4 УК. — Прим. ред.). Якобы содействовала я не тем, кому что-то высылала, а сайту. Потому что у них на странице, насколько помню, было написано что-то вроде: «Вы можете помочь людям, отправляя посылки или письма». Вот так все [получилось] перекручено. В моем обвинении позже указали, что я оказывала «иное» содействие. Что подразумевает это слово? Никакой конкретики. Под это можно подогнать что угодно.
Позже спрашивала у следователя, который вел мое дело: «А если, например, из экстремистских СМИ я узнала, что совершили теракт в „Крокусе“ (речь о теракте в концертном зале „Крокус Сити Холл“ в Подмосковье. — Прим. ред.) и пошла, положила цветы к российскому посольству. Это будет содействие экстремизму?» Он ответил: «Нет, но советую экстремистские источники не читать».
Еще кагэбэшники интересовались: «А чего вы детям не переводили [деньги]?» Ответила: «Это же мое дело, кому хочу, тому и перевожу». Когда у профессора Преображенского в «Собачьем сердце» интересовались: «Почему вы не желаете помогать детям в Германии?», он отвечал что-то вроде: «Не хочу, просто не хочу». В жизни все по-разному, кто-то помогает детям, кто-то животным. А я выбрала политзаключенных.
Сейчас думаю, если бы я на допросе в КГБ отказалась давать показания — меня бы отпустили. Ведь даже если бы они нашли в моей истории браузера информацию о заходах на Dissidentby, это бы не подтверждало, что я брала информацию для посылок оттуда. Кстати, на той беседе у меня, например, интересовались: «Вы являетесь сторонницей перемен?» Ответила: «Да». Почему? А что здесь такого? Я знаю закон. Я никого не оскорбляю, не призываю. Это просто мое мнение, и оно такое. Когда меня отвезли в СК, следователь, видимо, почитал все это, спросил: «Вам адвокат нужен? Потому что вы будете задержаны».
«Когда начался суд, было ощущение, что это какой-то абсурд»
— Следствие по моему делу длилось примерно полгода. О чем мы говорили? О всяких глупостях. Помогал ли мне кто-то? Нет, не помогал. Где брала деньги? Работала.
Чувствовала ли я, что у тех, кто занимается моей ситуацией, есть совесть? По-моему, там никто об этом не думал. По крайней мере, мой следак. На закрытие дела я пришла злая. Помню, принесла ему «Советскую Белоруссию» (в СИЗО можно было подписываться на газету). Там было что-то вроде комикса, сгенерированного нейросетью. В нем очень обидно назвали нас, экстремистов. Уже не помню как. Я ему говорю: «Смотрите, тут идет конкретное разжигание. В таком случае почему, когда человек пишет оценочное суждение под каким-то постом, — это разжигание, а государственным СМИ можно? Если вы хотите, чтобы закон работал, давайте он будет работать в обе стороны».
По-моему, он ответил: «Когда в интернете пишут, это же читают все». А в газете, выходит, никто не видит. Хорошо, говорю, когда выйду на свободу, найду ваш профиль в социальных сетях и напишу вам в личные сообщения, что вы дурак. Он: «Ну, напишите. Главное не на всеобщее обозрение».
Когда начался суд, было ощущение, что это какой-то абсурд. Чувствовала себя как в «Процессе» Кафки. Прокурорша задает какие-то глупые вопросы. Например, почему вы помогали именно людям, которые подозревались по «экстремистским» статьям (посылки девушка высылала только в СИЗО. — Прим. ред.)? Потому что других источников, как поддержать людей, которые находятся в тюрьмах, нет. Есть только сайты вроде Dissidentby. Они публикуют данные тех, кто попал в трудную ситуацию. [Затем она поинтересовалась], почему в таком случае я не пошла в тюрьму и не спросила у сотрудников учреждения, кому можно помочь? [Да] потому что как минимум они не имеют права предоставлять такую информацию.
Говорила, посмотрите, среди тех, кому отправляла посылки, было двое не по «политическим» статьям. Один из них мой родственник. Это разрушает ваше представление о том, что я помогала только экстремистам. Но опять же, никакие доказательства не имели смысла.
На суде почему-то это было очень важно сообщить, что ты поменяла свои политические взгляды. На одном из заседаний адвокат спросила: «Тюрьма отрезвляет?» На что я ответила: «Я что, похожа на пьяницу?» Было понятно, что мне ни за что не стыдно.
В последнем слове я сказала: «Хорошими делами прославиться нельзя. За них в Беларуси ты можешь получить срок — лишение свободы на срок от трех до семи лет» (максимальное наказание по ст. 361−4 УК — лишение свободы на срок от трех до семи лет со штрафом или без штрафа. — Прим. ред.). На последнем слове люди обычно, наверное, плачут, просят прощения. Но я, говорю, не знаю, у кого мне просить прощения. В письмах, которые получала, были только слова благодарности. Люди, с которыми общалась и которые знали, чем я занималась, не обронили на меня ни одного плохого слова. Наоборот, все передавали приветы через родных. Никто от меня не отвернулся.
После судья зачитал приговор — три года колонии. Поинтересовался: «Решение понятно?» Ответила: «Да», и он сразу ушел.
На срок заключения отреагировала спокойно. Прокурорша запрашивала три с половиной года, а я настраивалась на пять. Брала среднее между минимумом и максимумом в моей статье.
Вообще самый неприятный момент суда был на первом заседании. В здание меня привезли в наручниках. Думала, в клетке снимут, но не сняли… Получается, пришли мои близкие, а я тут сижу в этих наручниках. И у меня просто слезы на глазах оттого, что как будто я совершила какое-то преступление. Не знаю, человека убила или изнасиловала.
«Кагэбэшники не понимали, как это мы можем просто так кого-то поддерживать»
— В СИЗО десять месяцев находилась в камере с девушкой-медсестрой, которую задержали за переводы. Она, насколько знаю, помогала еще церкви, донатила [ребенку] на самое дорогое лекарство в мире. Ей, по-моему, «привинтили» Dissidentby и еще какой-то сайт…
Как другие сокамерницы реагировали, когда узнавали, что сижу за посылки? Прямо удивления-удивления не встречала. Говорили: «Жесть», было сочувствие.
В изоляторе ни писем, ни посылок от чужих людей не получала, только от близких. Помню, как следователь сказал: «Вам ничего не пришлют», но мне вообще не было обидно. Когда я что-то отправляла, моей целью было не признание и не благодарности. А просто поддержка. Мне никто ничем не обязан.
В колонии на карантине пересекалась с другими женщинами, которых в эту же волну задержали. Кто-то из Бреста, кто-то из Минска… Человек пять-шесть. Считай, всех судили в одно время за посылки или переводы, дали по три-четыре года. Кому-то со штрафом, кому-то без. [Представляете], одна из них с каждой пенсии выделяла сто рублей и отправляла по 10 рублей рандомным людям в СИЗО. Вообще, все задержанные за помощь — это небогатые люди. Кагэбэшники не понимали, как это мы можем просто так кого-то поддерживать, с какой стати. Тем более доход у всех нас был небольшой.
В колонии отношение других заключенных отличалось от того, что было в СИЗО. Людей тут много, разных. Помню, пришла на фабрику в первый или второй день работы. Со мной в бригаде находилась девушка, которая на тот момент отсидела уже пять лет. Она ненамного старше меня и «лукашистка». Я сделала какой-то брак, меня позвала бригадирша к столу. Подхожу, а эта девушка ей: «Это Ира, она сидит за то, что хотела совершить госпереворот». И я стою просто в шоке… Кто-то не понимал, за что я сижу, а поддерживающие действующую власть считали, что я помогала предателям.
Тех, кому отправляла посылки, здесь тоже встречала. Самая трогательная из таких историй случилась в первый день, как меня распределили в отряд. Когда спустилась туда с карантина, практически все женщины были на фабрике. Вернувшись, со мной особо никто не знакомился. Там, считай, каждую неделю приходят новички, и внимание на них особо не обращают.
В 16.00 у нас была вечерняя проверка. После нее ко мне подходит женщина, спрашивает: «Ты Ира?», представляется и говорит, что получала от меня посылку. Я ее фамилию помнила, а как она выглядит, нет. Поблагодарила меня, сказала: «Если будут какие-то вопросы, обращайся, помогу».
Отношение сотрудников колонии тоже было не таким, как в СИЗО. Еще на карантине, когда к нам приходили знакомиться из администрации — оперативники, какие-то руководители отрядов… Получается, помимо основного доклада, что делает дежурный, все, кто с желтыми бирками (речь об осужденных за «политику». — Прим. ред.), должны представляться отдельно. Дошла очередь до меня. Сотрудник спрашивает: «Вы за что сидите?» Отвечаю: «За посылки». Он: «Вину признали? Раскаиваетесь?» Я: «Признала, но не раскаиваюсь». Ну и все. И начался у нас с ним диалог, что я преступница, помогала изменникам родины. Стала отвечать, что ему очень не понравилось. Меня пометили как человека, который пытается как-то отстоять свою позицию. Хотя на самом деле в колонии это проигрышный вариант…
Почему так себя повела? Думала, будет как в СИЗО. Там, когда меня ставили на профучет и я спрашивала: «Что я сделала экстремистского тем, что отправляла посылки?» — все опускали головы и такие: «Ну, подпиши». Не было осуждения. Будто все всё понимали. И тут, думала, будет такая же ситуация. Но нет, сразу случился какой-то диссонанс. На меня начали наезжать: «Ты преступница. Сколько ты посылок отправила предателям? Ты чего?» Для сотрудников это было будто я камень в них бросила.
Потом на карантин пришел, по-моему, начальник оперативки. Сказал мне: «Веди себя спокойно, потому что с 2020 года у нас было много экстремистов. Знаем, как с ними работать. Если будешь как-то проявлять себя, то у нас метод простой: открываем 411-ю (ст. 411 УК — „Злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения“. — Прим. ред.), добавляем срок, едешь на Речицу, и все (в поселке Заречье Речицкого района находится ИК-24, где содержат женщин, которые ранее уже отбывали наказание. — Прим. ред.)».
В отряде за мою позицию меня «добили» до «злостника» — злостного нарушителя. На меня составляли просто абсурдные рапорты. Устраивали прессинг. Травля была искусственно созданной, потому что в ней участвовали только определенные люди. Как это было? В моем конкретном случае тебе давали почувствовать, что ты делаешь что-то не так. Ты не там встала, слышишь: «Отойди». Или, например, чистим картошку (это один из видов инвентарных работ), напротив сидят две девчонки и постоянно говорят: «Неправильно чистишь», «Чистишь слишком медленно».
Продолжаю ли я после всего пережитого верить в добро?
В колонии верить в людей очень сложно. Вот особенно первое время, когда видишь, что происходит, какие подлости некоторые девчонки строят друг другу. Опять же, эта система доносов… Сделала для себя вывод: главное — все стоически переносить и не думать: «Блин, за что?» Просто сейчас такой период, это надо просто пережить.
Вера в людей у меня осталась, но в Беларуси, как я понимаю, сейчас лучше вообще ничего не делать (речь о помощи другим. — Прим. ред.), потому что государство это не приветствует. Любая инициатива может быть наказуема. Нет никакой гарантии, что через пару месяцев или лет то, что сегодня законно, не окажется незаконным и из тебя не сделают злостного преступника.
Поблагодарить за статью